на головную страницу

Подвиг

Владимир Набоков


Париж: изд. Современные Записки, 1932
Содержание:
        VI.

     Эта  искристая стезя въ морe такъ  же заманивала, какъ нeкогда тропинка
въ написанномъ лeсу, -- а собранные въ кучу огни Ялты  среди широкой черноты
невeдомаго состава  и  свойства напоминали опять  же  кое-что,  видeнное  въ
дeтствe:  девятилeтнiй Мартынъ,  въ одной рубашкe, съ похолодeвшими пятками,
стоялъ на колeнкахъ у вагоннаго окна; южный экспрессъ шелъ по Францiи. Софья
Дмитрiевна, уложивъ сына, сидeла съ  мужемъ  въ вагонe-ресторанe,  горничная
мертвымъ сномъ  спала на  верхней  койкe;  въ  узкомъ отдeленiи  было темно,
только просвeчивалъ  синiй  задвижной  колпакъ  лампы;  качалась его  кисть,
потрескивало въ стeнкахъ. Выйдя изъ подъ  простыни, добравшись  по одeялу до
окна, наполовину срeзаннаго концомъ верхней койки, и поднявъ кожаную сторку,
--  для чего пришлось отстегнуть ее съ кнопки,  а тогда  она  гладко поeхала
вверхъ, -- Мартынъ зябъ, ощущалъ ломоту въ колeнкахъ, но  не могъ оторваться
отъ окна, за которымъ косогорами бeжала ночь. И тогда-то  онъ вдругъ увидeлъ
то, что теперь вспомнилъ  на Яйлe, {28}  --  горсть огней вдалекe, въ подолe
мрака, между  двухъ  черныхъ  холмовъ: огни  то  скрывались, то показывались
опять, и потомъ заиграли совсeмъ въ другой сторонe, и вдругъ исчезли, словно
ихъ кто-то накрылъ чернымъ платкомъ. Вскорe поeздъ затормозилъ и остановился
во  мракe.  Стали  доноситься  странно  безплотные  вагонные  звуки,  чей-то
бубнящiй голосъ, чей-то кашель, потомъ прошелъ по коридору голосъ матери, и,
сообразивъ,  что родители  возвращаются  изъ вагона-ресторана и по дорогe въ
смежное отдeленiе  могутъ  къ  нему заглянуть, Мартынъ  проворно метнулся въ
постель.  Погодя  поeздъ  двинулся, но  вскорe  сталъ  окончательно,  издавъ
длинный, тихо свистящiй вздохъ облегченiя, при чемъ по темному купэ медленно
прошли блeдныя  полосы  свeта. Мартынъ снова поползъ  къ  стеклу,  и былъ за
окномъ освeщенный дебаркадеръ,  и съ  глухимъ стукомъ  человeкъ  катилъ мимо
желeзную  тачку, а  на  ней былъ ящикъ  съ  таинственной надписью "Fragile".
Мошки  и одна  большущая  бабочка кружились вокругъ газоваго  фонаря; смутно
шаркали по платформe, переговариваясь на ходу о неизвeстномъ, какiе-то люди;
и затeмъ поeздъ лязгнулъ  буферами  и  поплылъ,  -- прошли  и  ушли  фонари,
появился  и тоже прошелъ ярко озаренный снутри  стеклянный домикъ  съ рядомъ
рычаговъ, -- качнуло, поeздъ перебралъ рельсы, и все потемнeло за окномъ, --
опять бeгущая ночь. И снова, откуда ни возьмись, уже не между двухъ холмовъ,
а какъ-то гораздо ближе и осязательнeе, повысыпали знакомые огни, и паровозъ
такъ   томительно,  такъ  заунывно  свистнулъ,  что  казалось,  и  ему  жаль
разстаться  съ ними.  Тутъ сильно  хлопнуло что-то,  и  проскочилъ встрeчный
поeздъ, проскочилъ, {29} и какъ будто его и не было вовсе, --  опять  бeжала
волнистая чернота, и медленно рeдeли неуловимые огни.
     Когда  они навсегда  закатились,  Мартынъ укрeпилъ  сторку  и  легъ,  а
проснулся очень рано, и ему показалось, что поeздъ идетъ плавнeе, развязнeе,
словно приноровился къ  быстрому  бeгу. И  когда онъ  сторку отстегнулъ,  то
почувствовалъ  мгновенное  головокруженiе,  ибо   въ  другую  сторону,  чeмъ
наканунe,  бeжала  земля,  и раннiй пепельно-блeдный свeтъ яснаго неба  тоже
былъ неожиданный, и совершенно были вновe террасы оливъ по склонамъ.
     Со станцiи  поeхали въ Бiаррицъ  въ  наемномъ  ландо, пыльной  дорогой,
окаймленной пыльной ежевикой, и, такъ какъ ежевику Мартынъ видeлъ впервые, а
станцiя  почему-то  звалась  Негритянкой,  онъ  былъ  полонъ  вопросовъ.  Въ
пятнадцать лeтъ онъ  сравнивалъ крымское море  съ моремъ  въ  Бiаррицe:  да,
бискайскiя  волны были выше,  прибой сильнeе, -- и толстый беньеръ-баскъ  въ
черномъ, всегда мокромъ  трико  ("гибельная  профессiя", -- говорилъ  отецъ)
бралъ Мартына за  руку, велъ его въ мелкую  воду, затeмъ оба  поворачивались
спиной къ  прибою, и съ  грохотомъ налетала сзади огромная волна, потопляя и
опрокидывая весь мiръ.  На первой, зеркальной полосъ пляжа буролицая женщина
съ сeдыми завитками на подбородкe встрeчала  выкупавшихся, накидывала имъ на
плечи  мохнатыя  простыни, а дальше, въ  пахнувшей смолой кабинкe, служитель
помогалъ  сдернуть липкiй  костюмъ и  приносилъ  шайку  горячей  воды, почти
кипятка, куда полагалось погрузить ноги. Затeмъ, одeвшись,  сидeли  на  {30}
пляжe, --  мать  въ  большой бeлой шляпe, подъ бeлымъ  наряднымъ  зонтикомъ,
отецъ тоже  подъ зонтикомъ, но  мужскимъ, изабелловаго цвeта; Мартынъ же, въ
завороченныхъ до  паха штанишкахъ, полосатой фуфайкe и загорeлой  соломенной
шляпe  съ  англiйской  надписью  на  лентe  вокругъ  тульи  (Его  Величества
"Непобeдимый"),  строилъ  изъ  песка крeпость, окруженную  рвами.  Проходилъ
вафельникъ  въ беретe,  со скрежетомъ вертeлъ рукояткой  краснаго  жестяного
боченка съ товаромъ, и большiе,  гнутые  куски вафли,  смeшанные съ летучимъ
пескомъ  и морской  солью,  остались однимъ изъ  живeйшихъ  воспоминанiй той
поры. А за пляжемъ, на каменной променадe,  заливаемой въ  непогоду  волной,
бойкая,  немолодая,  нарумяненная цвeточница продeвала  гвоздику въ  петлицу
отцовскаго бeлаго пиджака, и отецъ при этомъ смeшно и добродушно смотрeлъ на
процедуру продeванiя, выпятивъ нижнюю губу и прижавъ наморщенный подбородокъ
къ отвороту.  Было жалко покинуть  въ концe сентября веселое  море  и  бeлую
виллу съ корявой смоковницей въ саду, все нехотeвшей дать хоть  одинъ зрeлый
плодъ. На обратномъ пути остановились мeсяца на полтора въ  Берлинe, гдe  по
асфальтовымъ мостовымъ съ трескомъ прокатывали  мальчишки  на роликахъ, -- а
иногда даже взрослый съ портфелемъ подмышкой. И были изумительные игрушечные
магазины   (локомотивы,  туннели,  вiадуки),  и   теннисъ  за  городомъ,  на
Курфюрстендамe, и звeздная ночь  Винтергартена, и  поeздка  въ сосновые лeса
Шарлоттенбурга свeжимъ и яснымъ днемъ въ бeломъ электрическомъ  таксомоторe.
На  границe  Мартынъ  спохватился,  что  забылъ  въ   вагонe   вставочку  со
стеклышкомъ,   {31}  въ   которомъ,   ежели  приложить   глазъ,   вспыхивалъ
перламутрово-синiй  пейзажъ,  а  во  время  обeда  на  вокзалe  (рябчики  съ
брусникой) проводникъ ее принесъ, и отецъ далъ ему рубль. Въ Вержболовe было
снeжно, морозно, на  тендерe  вздымалась цeлая  гора дровъ, багровый русскiй
паровозъ былъ снабженъ  расчистнымъ вeеромъ, обильный  бeлый паръ,  клубясь,
выливался  изъ  огромной   трубы  съ  широкимъ  разваломъ.  Нордъ-Экспрессъ,
обрусeвъ въ  Вержболовe, сохранилъ коричневую облицовку, но  сталъ по новому
степеннымъ, широкобокимъ, жарко отопленнымъ, и не сразу  давалъ полный ходъ,
а  долго  раскачивался послe  остановки.  Въ  голубомъ  коридорe было  очень
прiятно  примоститься на откидномъ сидeнiи  у окна,  и мимоходомъ  погладилъ
Мартына  по  головe  толстый  зобатый  проводникъ въ шоколадномъ мундирe. За
окномъ тянулись бeлыя поля, кое-гдe  надъ снeгомъ торчали ветлы; у шлагбаума
стояла женщина въ валенкахъ, съ зеленымъ флагомъ въ  рукe; мужикъ, соскочивъ
съ дровней,  закрывалъ рукавицами глаза пятившейся лошаденкe. А  ночью  было
нeчто особенное:  мимо  чернаго зеркальнаго  стекла  пролетали  тысячи искръ
огненнымъ стрeльчатымъ росчеркомъ.

        VII.

     Вотъ  съ  того года  Мартынъ  страстно  полюбилъ  поeзда,  путешествiя,
дальнiе  огни  и  раздирающiе  вопли паровозовъ  въ  темнотe  ночи,  и яркiе
паноптикумы  мгновенныхъ полустанковъ, съ  людьми, которыхъ  не увидишь {32}
больше никогда. Медленный  отвалъ,  скрежетъ  рулевой  цeпи,  нутряная дрожь
канадскаго  грузового   парохода,   на  которомъ   онъ   съ  матерью  весной
девятнадцатаго года покинулъ  Крымъ, ненастное море и косо хлещущiй дождь --
не столь располагали къ  дорожному волненiю,  какъ экспрессъ, и только очень
постепенно Мартынъ проникся  этимъ  новымъ  очарованiемъ.  Въ макинтошe,  въ
черно-бeломъ шарфe вокругъ шеи, всюду сопровождаемая, пока  его  не  одолeло
море, блeднымъ мужемъ, растрепанная молодая дама, дуя на волосы,  щекотавшiе
ей лицо, расхаживала по палубe,  и въ ея фигурe, въ летающемъ шарфe, Мартынъ
почуялъ  все то драгоцeнное,  дорожное,  чeмъ нeкогда его  плeняли клeтчатая
кепка и замшевыя перчатки,  надeваемыя отцомъ  въ вагонe,  или  крокодиловой
кожи  сумка на ремешкe черезъ плечо у дeвочки-француженки,  съ  которой было
такъ весело рыскать по длинному коридору экспресса, вправленному въ  летучiй
ландшафтъ.   Одна    только    эта   молодая   дама    выглядeла   примeрной
путешественницей, -- не то, что остальные люди, которыхъ согласился взять на
бортъ,  чтобы  не  возвращаться  порожнякомъ,  капитанъ этого  легкомысленно
зафрахтованнаго судна, не  нашедшаго въ одичаломъ Крыму товара.  Несмотря на
обилiе  багажа, безобразнаго, спeшно собраннаго, съ веревками вмeсто ремней,
было почему-то впечатлeнiе, что всe  эти люди  уeзжаютъ  налегкe,  случайно;
формула дальнихъ странствiй не могла вмeститъ ихъ растерянность и унынiе, --
они словно бeжали отъ смертельной опасности. Мартына какъ-то мало тревожило,
что оно  такъ  и есть, что вонъ  тотъ спекулянтъ  съ пепельнымъ лицомъ  и съ
каратами въ натeльномъ  поясe, останься {33} онъ на берегу, былъ бы и впрямь
убитъ первымъ же красноармейцемъ, лакомымъ до алмазныхъ потроховъ. И  берегъ
Россiи,  отступившiй  въ  дождевую муть, такъ  сдержанно, такъ  просто, безъ
единаго  знака, который бы намекалъ на  сверхъестественную продолжительность
разлуки, Мартынъ проводилъ почти равнодушнымъ взглядомъ, и, только когда все
исчезло въ  туманe,  онъ  вдругъ съ жадностью  вспомнилъ  Адреизъ, кипарисы,
добродушный   домъ,  жители   котораго   отвeчали   на   удивленные  вопросы
неусидчивыхъ  сосeдей:   "Да  гдe  жъ  намъ  жить,  какъ  не  въ  Крыму?"  И
воспоминанiе о Лидe окрашено было иначе,  чeмъ тогдашнiя, дeйствительныя ихъ
отношенiя: онъ вспоминалъ, какъ  однажды, когда  она жаловалась на комариный
укусъ и чесала покраснeвшее сквозь загаръ мeсто на икрe, онъ хотeлъ показать
ей,  какъ  нужно сдeлать ногтемъ  крестъ  на  вздутiи  отъ укуса, а  она его
ударила  по  кисти,  ни съ  того,  ни съ сего.  И прощальное  посeщенiе  онъ
вспомнилъ, --  когда они оба не знали,  о  чемъ  говорить,  и  почему-то все
говорили о Колe, ушедшемъ въ Ялту за покупками, и какое это было облегченiе,
когда онъ  наконецъ пришелъ.  Длинное,  нeжное  лицо Лиды, въ которомъ  было
что-то ланье, теперь являлось Мартыну съ нeкоторой назойливостью. И, лежа на
кушеткe  подъ тикающими  часами въ каютe  капитана, съ  которымъ  онъ  очень
подружился, или въ благоговeйномъ молчанiи раздeляя вахту перваго помощника,
оспой выщербленнаго  канадца, говорившаго  рeдко и съ  особеннымъ  жеваннымъ
произношенiемъ, но обдавшаго сердце Мартына  таинственнымъ холодкомъ,  когда
онъ  однажды ему сообщилъ, что старые моряки  на  покоe все равно никогда не
садятся, {34} внуки  сидятъ,  а  дeдъ  ходитъ, море остается  въ  ногахъ, --
привыкая ко всему  этому  морскому новоселью, къ  маслянистымъ запахамъ,  къ
качкe,  къ разнообразнымъ  страннымъ сортамъ хлeба, изъ которыхъ  одинъ былъ
вродe просфоры, Мартынъ все увeрялъ себя, что онъ пустился въ странствiе  съ
горя,  отпeваетъ несчастную  любовь,  но что, глядя  на  его спокойное,  уже
обвeтренное лицо, никто не угадаетъ его переживанiй. Возникали таинственные,
замeчательные люди: былъ канадецъ, зафрахтовавшiй судно, угрюмый пуританинъ,
чей  макинтошъ висeлъ  въ капитанской, безнадежно  испорченной уборной маяча
прямо надъ доской;  былъ второй помощникъ, по фамилiи Паткинъ, еврей  родомъ
изъ Одессы, смутно вспоминавшiй  сквозь американскую рeчь очертанiя русскихъ
словъ; а среди матросовъ былъ одинъ Сильвiо, американскiй испанецъ, ходившiй
всегда  босикомъ и  носившiй  при себe кинжалъ. Капитанъ однажды появился съ
ободранной рукой, говорилъ сперва, что это сдeлала  кошка, но затeмъ Мартыну
по дружбe повeдалъ, что разссадилъ  ее  о зубы Сильвiо, котораго  ударилъ за
пьянство   на   борту.   Такъ   Мартынъ  прiобщался   къ   морю.  Сложность,
архитектурность корабля, всe  эти  ступени, и закоулки,  и откидныя  дверцы,
вскорe выдали ему свои тайны, и  потомъ уже было трудно найти закоулокъ, еще
незнакомый.  Межъ  тeмъ  дама  въ  полосатомъ  шарфe,  какъ  будто  раздeляя
Мартынову любознательность, мелькала въ  самыхъ неожиданныхъ мeстахъ, всегда
растрепанная,  всегда смотрящая вдаль,  и уже на второй день ея мужъ  слегъ,
мотался на клеенчатой лавкe въ каютъ-компанiи, безъ воротничка, а на  другой
лавкe  лежала  Софья  Дмитрiевна,  съ  долькой  {35} лимона  въ  губахъ.  По
временамъ  и  Мартынъ  чувствовалъ сосущую  пустоту подъ ложечкой и какую-то
общую неустойчивость, -- дама же была неугомонна, и  Мартынъ уже намeтилъ ее
объектомъ для спасенiя  въ случаe бeды. Но, несмотря на бурное море, корабль
благополучно  достигъ  константинопольскаго  рейда,  на  холодномъ,  молочно
пасмурномъ  разсвeтe, и появился вдругъ на  палубe мокрый турокъ, и Паткинъ,
считавшiй, что карантинъ долженъ  быть  обоюдный, кричалъ на него:  "Я  тебя
утону!" и  даже  грозилъ револьверомъ.  Черезъ  день  двинулись  дальше,  въ
Мраморное море, и ничего отъ Босфора въ памяти у Мартына  не осталось, кромe
трехъ-четырехъ минаретовъ, похожихъ въ туманe на  фабричныя трубы, да голоса
дамы въ макинтошe, которая сама съ собой говорила вслухъ, глядя на пасмурный
берегъ; прислушавшись, Мартынъ различилъ слово "аметистовый", но рeшилъ, что
ошибся.

        VIII.

     Послe  Константинополя  небо  прояснилось, хотя  море  осталось  "очень
чоппи",  какъ  выражался  Паткинъ.  Софья Дмитрiевна дерзнула  выбраться  на
палубу, но тотчасъ вернулась въ каютъ-компанiю, говоря, что ничего  нeтъ  въ
мiрe отвратительнeе этого рабскаго паденiя и восхожденiя всeхъ внутренностей
по  мeрe  восхожденiя  и  паденiя  корабельнаго  носа.  Мужъ  дамы  стоналъ,
спрашивалъ Бога,  когда это кончится,  и поспeшно, дрожащими руками, хваталъ
тазокъ. Мартынъ, котораго мать держала за кисть, чувствовалъ, что, ежели онъ
сейчасъ  не  уйдетъ, то  стошнитъ {36}  и его. Въ это  время вошла,  мотнувъ
шарфомъ,  дама, обратилась  къ  мужу съ  сочувственнымъ  вопросомъ,  и мужъ,
молча, не  открывая глазъ, сдeлалъ разрeзательный жестъ ладонью по кадыку, и
тогда она задала тотъ  же вопросъ  Софьe  Дмитрiевнe,  которая страдальчески
улыбнулась. "И вы тоже, кажется, сдали, -- сказала дама, строго взглянулъ на
Мартына,  и, качнувшись,  перебросивъ  черезъ  плечо  конецъ  шарфа,  вышла.
Мартынъ послeдовалъ за  ней,  и ему полегчало, когда пахнулъ въ лицо  свeжiй
вeтеръ,  и  открылось  ярко-синее,  въ   барашкахъ,  море,  Она   сидeла  на
скрученныхъ канатахъ  и  писала  въ  маленькой сафьяновой  книжкe.  Про  нее
на-дняхъ кто-то изъ пассажировъ сказалъ,  что "бабецъ невреденъ", и Мартынъ,
вспыхнувъ, обернулся,  но, среди  нeсколькихъ  унылыхъ пожилыхъ  господъ  въ
поднятыхъ  воротникахъ, не разобралъ нахала. И  теперь,  глядя на ея красныя
губы, которыя  она все облизывала, быстро виляя карандашикомъ  по  страницe,
онъ смeшался, не зналъ, о  чемъ  говорить, и чувствовалъ  на  губахъ соленый
вкусъ. Она писала и какъ будто  не  замeчала его. Межъ тeмъ, чистое, круглое
лицо Мартына, его неполныхъ семнадцать  лeтъ, извeстная  ладность  всего его
очерка и движенiй, -- что встрeчается часто у русскихъ, но сходитъ почему-то
за  "что-то англiйское", -- вотъ этотъ  самый Мартынъ въ  желтомъ  мохнатомъ
пальто съ пояскомъ произвелъ на даму нeкоторое впечатлeнiе.
     Ей было двадцать пять  лeтъ,  ее звали Аллой,  она писала стихи, -- три
вещи, которыя, казалось бы,  не  могутъ не сдeлать женщины плeнительной.  Ея
любимыми поэтами  были Поль Жеральди и  Викторъ Гофманъ; ея  же  собственные
{37} стихи, такiе звучные, такiе пряные, всегда обращались къ мужчинe на  вы
и   сверкали  красными,  какъ  кровь,   рубинами.  Одно  изъ  нихъ   недавно
пользовалось чрезвычайнымъ  успeхомъ въ петербургскомъ свeтe. Начиналось оно
такъ:

     На пурпурe шелковъ, подъ пологомъ ампирнымъ,
     Онъ всю меня ласкалъ, впиваясь ртомъ вампирнымъ,
     А завтра мы умремъ, сгорeвшiе до тла,
     Смeшаются съ пескомъ красивыя тeла.

     Дамы  списывали   его   другъ   у  дружки,  его  заучивали  наизусть  и
декламировали,  а одинъ  гардемаринъ даже написалъ  на  него  музыку.  Выйдя
замужъ въ восемнадцать лeтъ, она два года съ лишнимъ оставалась  мужу вeрна,
но  мiръ кругомъ  былъ насыщенъ рубиновымъ угаромъ грeха, бритые, напористые
мужчины  назначали  собственное  самоубiйство   на  семь  часовъ  вечера  въ
четвергъ, на полночь  въ сочельникъ, на три  часа  утра подъ  окнами, -- эти
даты  путались,  трудно было  повсюду  поспeть. По  ней  томился  одинъ  изъ
великихъ  князей;  впродолженiе  мeсяца  докучалъ  ей  телефонными  звонками
Распутинъ. И она иногда говорила, что ея жизнь  только легкiй  дымъ папиросы
Режи, надушенной амброй.
     Всего этого Мартынъ совершенно не понялъ. Стихами ея онъ былъ нeсколько
озадаченъ. Когда онъ сказалъ, что Константинополь вовсе не аметистовый, Алла
возразила, что онъ лишенъ поэтическаго воображенiя,  и, по прieздe въ Афины,
подарила ему  "Пeсни Билитисъ", дешевое  изданiе,  иллюстрированное фигурами
голыхъ  подростковъ,  {38}  и  читала  ему  вслухъ,  выразительно  произнося
французскiя  слова,  подвечеръ,  на  Акрополe,  на  самомъ,   такъ  сказать,
подходящемъ мeстe.  Въ  ея разговорe  Мартыну  главнымъ  образомъ  нравилась
влажная манера  произносить  букву  "р",  словно была не одна буква, а цeлая
галлерея,  да еще  съ отраженiемъ въ  водe.  И вмeсто  всякихъ  французскихъ
Билитисъ, петербургскихъ бeлыхъ, гитарныхъ ночей, грeшныхъ сонетовъ  въ пять
дактилическихъ  строфъ,  онъ  ухитрился  найти  въ   этой   дамe  съ  трудно
усваиваемымъ именемъ совсeмъ другое,  совсeмъ другое. Знакомство,  незамeтно
начавшееся на пароходe, продолжалось въ Грецiи, на берегу моря, въ одной изъ
бeлыхъ фалерскихъ гостиницъ. Софьe Дмитрiевнe съ сыномъ достался прескверный
крохотный номеръ, -- единственное окно выходило въ пыльный дворъ, и тамъ, на
разсвeтe,  со  всякими  мучительными  приготовленiями,  съ  предварительнымъ
похлопыванiемъ крылъ и  другими  звуками,  хрипло  и бодро  начиналъ кричать
молодой алекторъ. Мартынъ  спалъ на твердой синей  кушеткe, кровать же Софьи
Дмитрiевны была узкая, шаткая, съ  ухабистымъ матрацомъ. Изъ насeкомыхъ жила
въ  комнатe только одна  блоха, зато очень  ловкая, прожорливая и совершенно
неуловимая. Алла, которой посчастливилось устроиться въ  отличномъ номерe съ
двумя  кроватями,  предложила  взять  Софью  Дмитрiевну  къ   себe,  а  мужа
перекинуть къ  Мартыну. Софья Дмитрiевна,  сказавъ нeсколько  разъ сряду: да
что вы, да  что вы, --  охотно согласилась,  и  въ  тотъ же  день состоялось
перемeщенiе. Черносвитовъ, большой, долговязый, мрачный, заполнилъ собой всю
комнатку; его кровь повидимому  сразу отравила блоху, ибо она больше {39} не
появлялась;  его вещи, -- принадлежности для бритья, зеркальце  съ  трещиной
поперекъ, одеколонъ,  кисточка, которую онъ всегда  забывалъ  сполоснуть,  и
которая стояла весь день, проклеенная сeрой, остывшей пeной, на подоконникe,
на столe, на стулe, -- удручали Мартына, и особенно было  тяжко по вечерамъ,
когда,  ложась  спать, онъ принужденъ  былъ очищать свою, Мартынову, кушетку
отъ какихъ-то галстуковъ и натeльныхъ сeтокъ. Раздeваясь, Черносвитовъ  вяло
почесывался, во все нёбо зeвалъ;  затeмъ, поставивъ громадную, босую ногу на
край стула и запустивъ пятерню  въ волосы, замиралъ въ  этой неудобной позe,
-- послe чего  медленно приходилъ опять въ движенiе, заводилъ часы, ложился,
долго,  съ кряхтeнiемъ,  уминалъ тeломъ матрацъ. Черезъ нeкоторое время, уже
въ  темнотe,  раздавался его  голосъ,  всегда одна и та же  фраза: "Главное,
молодой человeкъ,  прошу  васъ не  портить  воздухъ". Бреясь  по утрамъ, онъ
неизмeнно   говорилъ:   "Мазь  для   лица  Прыщеморъ.   Въ  вашемъ  возрастe
необходимо".  Одeваясь,  выбирая  изъ  носковъ предпочтительно тe,  въ коихъ
дырка приходилась не на пятку,  а на большой палецъ, -- залогъ  невидимости,
-- онъ восклицалъ: "Эхъ, были когда-то и мы рысаками", и посвистывалъ сквозь
зубы. Все это было очень однообразно и несмeшно. Мартынъ вeжливо улыбался.
     Нeкоторымъ утeшенiемъ, однако, служило  сознанiе  риска.  Въ любую ночь
могло   случиться,  что   въ  предательскомъ   снe  онъ  отчетливо  назоветъ
полногласное  имя,  въ   любую  ночь  доведенный  до  крайности  мужъ   могъ
подкрасться  съ  наточенной  бритвой.  Черносвитовъ,  впрочемъ,  употреблялъ
безопасную  бритву:   съ  этимъ  снарядикомъ  {40}  онъ  обращался  такъ  же
неряшливо,  какъ съ кисточкой,  и въ пепельницe всегда лежалъ ржавый клинокъ
съ окаменeвшей каемкой пeны,  черноватой  отъ  волосковъ. Его мрачность, его
плоскiя поговорки мнились Мартыну  доказательствомъ глубокой, но  сдержанной
ревности.  На  весь  день  уeзжая  по  дeламъ  въ  Афины,  онъ  не  могъ  не
подозрeвать, что  его жена  проводитъ  время  наединe съ тeмъ  добродушнымъ,
спокойнымъ, но видавшимъ  виды молодымъ человeкомъ, какимъ  воображалъ  себя
Мартынъ.

        IX.

     Было  очень тепло, очень пыльно. Въ кофейняхъ  подавали крохотную чашку
со сладкой черной бурдой  въ придачу  къ  огромному стакану ледяной воды. На
заборахъ  вдоль  пляжа   трепались   афиши   съ   именемъ  русской   пeвицы.
Электрическiй  поeздъ,  шедшiй въ  Афины, наполнялъ  праздный  голубой  день
легкимъ  гуломъ,  и  все  стихало  опять.  Сонные домишки  Афинъ  напоминали
баварскiй  городокъ.  Желтыя  горы  вдали были чудесны. На  Акрополe,  среди
мраморнаго мусора, дрожали на  вeтру блeдные маки. Прямо среди  улицы,  какъ
будто  невзначай, начинались  рельсы,  стояли  вагоны дачныхъ  поeздовъ.  Въ
садахъ зрeли апельсины. На пустырe великолeпно росло нeсколько колоннъ; одна
изъ нихъ  упала и  сломалась въ трехъ мeстахъ.  Все  это желтое,  мраморное,
разбитое,  уже  переходило  въ  вeдeнiе природы.  Та же  судьба  ожидала  въ
будущемъ новую до поры до времени гостиницу, гдe жилъ Мартынъ. {41}
     И, стоя съ Аллой на взморьe, онъ съ  холодкомъ восторга говорилъ  себe,
что  находится  въ  далекомъ,  прекрасномъ  краю,  --   какая  приправа   къ
влюбленности,  какое   блаженство  стоять  на   вeтру  рядомъ  со  смeющейся
растрепанной женщиной: яркую юбку то швырялъ,  то  прижималъ ей къ  колeнямъ
вeтеръ, наполнявшiй когда-то парусъ Уллиса. Однажды, блуждая съ Мартыномъ по
неровнымъ  пескамъ,  она  оступилась,  Мартынъ  ее поддержалъ, она поглядeла
черезъ плечо  на высоко поднятую каблукомъ вверхъ подошву, пошла, оступилась
снова, и онъ, наконецъ рeшившись, впился въ ея полураскрытыя губы и во время
этого долгаго,  не очень ловкаго  объятiя, едва не  потерялъ равновeсiя, она
тоже пошатнулась,  высвободилась  и  со смeхомъ  сказала,  что  онъ цeлуется
слишкомъ  мокро,  надо подучиться. Мартынъ ощущалъ въ ногахъ  возмутительную
дрожь, сердце колотилось,  онъ злился на себя за это  волненiе, напоминавшее
минуту  послe  школьной потасовки, когда товарищи восклицали:  "Фу, какъ  ты
поблeднeлъ!"  Но первый въ  его жизни  поцeлуй -- зажмуренный, глубокiй,  съ
какимъ-то тонкимъ трепыханiемъ на днe, происхожденiе  котораго  онъ не сразу
понялъ,   былъ  такъ  хорошъ,  такъ  щедро  отвeчалъ  на  предчувствiя,  что
недовольство собой вскорe развeялось, и пустынный вeтренный  день прошелъ въ
повторенiяхъ  и улучшенiяхъ поцeлуя,  а  вечеромъ  Мартынъ  былъ  совершенно
разбитъ, словно таскалъ бревна. Когда-же Алла въ сопровожденiи мужа вошла въ
столовую,  гдe онъ и мать  уже  чистили апельсины, сeла за сосeднiй столикъ,
проворно развернула конусъ салфетки и, съ  легкимъ взлетомъ рукъ, уронила ее
къ себe  на  колeни,  послe  чего придвинулась  со стуломъ,  -- Мартынъ {42}
медленно запунцовeлъ и долго не  рeшался встрeтиться съ нею глазами, а когда
наконецъ встрeтился, то въ ея взглядe не нашелъ отвeтнаго смущенiя.
     Жадное,  необузданное  воображенiе  Мартына  не  могло  бы  ладить   съ
цeломудрiемъ.  Мартынъ несовсeмъ былъ чистъ. Мысли,  кои зовутся  "дурными",
донимали  его  въ теченiе  послeднихъ двухъ-трехъ  лeтъ, и онъ  имъ не очень
противился. Въ  началe онe жили отдeльно отъ его  ранней влюбчивости. Когда,
въ памятную петербургскую зиму, онъ, послe домашняго спектакля, накрашенный,
съ подведенными  бровями, въ бeлой косовороткe, заперся въ чуланe вдвоемъ съ
однолeткой-кузиной, тоже  накрашенной, въ платочкe до бровей, и  смотрeлъ на
нее, жалъ ей  сырыя  ладошки, Мартынъ  живо чувствовалъ романтичность своего
поведенiя, но возбужденъ имъ не былъ. Майнъ-Ридовъ герой, Морисъ  Джеральдъ,
остановивъ  коня бокъ-о-бокъ съ конемъ Луизы,  обнялъ  бeлокурую креолку  за
гибкiй станъ, и авторъ отъ себя восклицалъ: "Что можетъ сравниться съ такимъ
лобзанiемъ?" Подобныя вещи уже куда больше волновали  Мартына.  И вообще  --
все нeсколько  отдаленное,  заповeдное, достаточно  расплывчатое, чтобы дать
мечтe работу по выясненiю подробностей, -- будь то портретъ  лэди Гамильтонъ
или бормотанiе  пучеглазаго  однокашника о развратныхъ домахъ,  --  особенно
поражало его  воображенiе. Теперь  же туманъ  рeдeлъ, видимость  улучшалась.
Слишкомъ поглощенный этимъ,  онъ  пренебрегалъ  подлинными  словами Аллы: "Я
останусь для  тебя  сказкой.  Я  безумно  чувственная. Ты  меня  никогда  не
забудешь, какъ, знаешь, забываютъ какой-нибудь прочитанный старый романъ.  И
не надо, не надо {43} разсказывать обо мнe твоимъ будущимъ любовницамъ".
     Софья  же  Дмитрiевна  была  довольна и  недовольна  заразъ.  Когда  ей
кто-нибудь  изъ знакомыхъ  ужимчиво докладывалъ:  "А  мы  сегодня  гуляли  и
видeли, видeли... шелъ  съ поэтессой подручку, да-да, очень нeжно... Совсeмъ
погибъ  вашъ мальчикъ", -- Софья  Дмитрiевна отвeчала,  что  все это  вполнe
натурально, такой ужъ возрастъ. Она гордилась раннимъ проявленiемъ у Мартына
мужественныхъ  страстей,  однако  скрыть отъ себя  не  могла, что Алла, хоть
милая, привeтливая  женщина,  да  ужъ  слишкомъ  "скорая",  какъ  выражаются
англичане,  и,  прощая  сыну   его  ослeпленiе,  она  не  прощала  Аллe   ея
привлекательной вульгарности.  Къ  счастью пребыванiе въ Грецiи подходило къ
концу, -- на-дняхъ долженъ былъ придти изъ Швейцарiи отъ Генриха Эдельвейса,
двоюроднаго брата мужа, отвeтъ на очень  откровенное, съ  трудомъ написанное
письмо --  о  смерти мужа, объ  изсяканiи средствъ.  Въ свое  время  Генрихъ
Эдельвейсъ посeщалъ ихъ въ  Россiи, былъ съ  нею и съ мужемъ друженъ, любилъ
племянника и  всегда слылъ честнымъ  и широкимъ человeкомъ.  "Ты не помнишь,
Мартынъ, когда послeднiй разъ у  насъ  былъ дядя Генрихъ? Во  всякомъ случаe
до,  -- правда?" Это  "до",  всегда  лишенное  существительнаго,  значило до
размолвки, до разлуки съ мужемъ, и Мартынъ тоже говорилъ: "до"  или "послe",
ничего не уточняя. "Кажется, послe", -- отвeтилъ онъ, припомнивъ,  какъ дядя
Генрихъ явился на дачу,  долго сидeлъ у Софьи Дмитрiевны и потомъ вышелъ  съ
красными глазами, такъ  какъ  отличался слезоточивымъ нравомъ и плакалъ даже
въ  кинематографe. "Конечно, какая я  дура",  --  быстро {44} сказала  Софья
Дмитрiевна,  вдругъ возстановивъ его прieздъ, разговоръ о  мужe, увeщеванiя,
что надо помириться. "И ты его хорошо помнишь,  правда? Онъ тебe всякiй разъ
привозилъ  что-нибудь".  "Послeднiй  разъ  комнатный телефонъ",  --  сказалъ
Мартынъ  и поморщился:  телефонъ  проводить было  неинтересно, а  когда  его
кто-то наконецъ провелъ  изъ дeтской къ  матери въ  спальню, онъ дeйствовалъ
плохо,  а черезъ день и вовсе сдалъ, послe чего  былъ заброшенъ -- вмeстe съ
другими,   прежними,   дядиными  подарками,  какъ   напримeръ   "Швейцарскiй
Робинзонъ",  прескучный  послe Робинзона  настоящаго, или маленькiе товарные
вагоны  изъ жести, вызвавшiе  тайныя слезы разочарованiя, такъ какъ  Мартынъ
любилъ   только  пассажирскiе.  "Чего  ты   морщишься?"  --  спросила  Софья
Дмитрiевна. Онъ объяснилъ, и она разсмeялась, сказала: "Правда, правда" -- и
задумалась о  дeтствe  Мартына,  о вещахъ  невозвратимыхъ, неизъяснимыхъ, въ
этой думe была  щемящая  прелесть, -- и какъ все проходитъ, -- Боже мой,  --
усы растутъ, ногти чистые, этотъ сиреневый галстучекъ, эта  женщина...  "Эта
женщина очень, конечно,  милая, --  сказала  Софья Дмитрiевна,  -- но ты  не
думаешь,  что она чуть-чуть слишкомъ разбитная? Нельзя  такъ  терять голову.
Скажи мнe,  -- впрочемъ нeтъ, я не  хочу ничего спрашивать...  Только  вотъ,
говорятъ, что она въ Петербургe была страшная flirt. И неужели тебe нравятся
ея стихи? Этотъ  дамскiй демонизмъ? Она такъ аффектированно читаетъ. Неужели
у  васъ  дошло  -- ну, я  не знаю  --  до пожиманiя рукъ,  что-ли?"  Мартынъ
загадочно улыбнулся. "Навeрно,  ничего между вами и нeтъ, -- лукаво  сказала
Софья Дмитрiевна, любуясь играющими, тоже лукавыми {45} глазами сына.  --  Я
увeрена,  что  ничего  нeтъ.  Ты  еще не доросъ".  Мартынъ  разсмeялся,  она
привлекла его и  сочно,  жадно поцeловала въ  щеку. Все  это  происходило  у
садоваго столика,  на площадкe  передъ гостиницей, рано утромъ,  --  и  день
обeщалъ быть восхитительнымъ, безоблачное  небо было  еще подернуто  дымкой,
какъ  бываетъ  покрыта  листомъ   папиросной  бумаги  необыкновенно   яркая,
глянцевитая картина на заглавной страницe дорогого  изданiя сказокъ. Мартынъ
осторожно  этотъ  полупрозрачный  листъ  отворачивалъ,  и  вотъ,  по  бeлымъ
ступенямъ лeстницы,  чуть играя  низкими  бедрами,  въ ярко-синей  юбкe,  по
которой  шло   правильное  волнистое  колебанiе,   по  мeрe  того,  какъ  съ
расчитанною  неторопливостью  то  одна  нога,  то  другая, вытянувъ  лаковый
носокъ, ступала внизъ, -- мeрно раскачивая парчовой  сумкой  и уже улыбаясь,
спускалась, на прямой проборъ причесанная, ясно-глазая, тонкошеяя женщина съ
крупными, черными  серьгами,  которыя колебались  тоже.  Онъ  встрeчалъ  ее,
цeловалъ ей руку, отступалъ, и она, смeясь и музыкально картавя, здоровалась
съ Софьей Дмитрiевной, которая сидeла  въ плетеномъ креслe и курила  толстую
англiйскую  папиросу,  первую послe утренняго кофе. "Вы такъ  красиво спали,
Алла Петровна,  что  я не хотeла васъ будить", -- говорила Софья Дмитрiевна,
держа на отлетe длинный эмалевый мундштукъ и почему-то посматривая искоса на
Мартына,  который  уже  сидeлъ  на   баллюстрадe  и  качалъ   ногами.  Алла,
захлебываясь, принималась  разсказывать,  какiе  она  видeла  ночью сны,  --
замeчательные мраморные  сны  съ древне-греческими  жрецами,  въ способности
сниться которыхъ Софья  Дмитрiевна  {46} сильно сомнeвалась. И сыро блестeлъ
свeжеполитый гравiй.
     Любопытство Мартына росло. Блужданiя по пляжу,  поцeлуи, которые всякiй
могъ подсмотрeть, начинали казаться слишкомъ растянутымъ предисловiемъ; зато
и   желанная  суть  вызывала  безпокойство:  нeкоторыя  подробности  Мартынъ
представить себe не могъ и боялся своей неопытности. Незабвенный день, когда
Алла сказала, что она  не деревянная, что  такъ къ ней прикасаться нельзя, и
что, послe обeда,  когда  мужъ будетъ прочно  въ городe,  а Софья Дмитрiевна
закейфуетъ  у  себя въ комнатe, она  зайдетъ  къ  Мартыну  въ  номеръ, чтобы
показать ему чьи-то стихи, этотъ день былъ какъ разъ тотъ,  который открылся
разговоромъ о дядe  Генрихe и  комнатномъ телефонe. Когда, уже въ Швейцарiи,
дядя  Генрихъ подарилъ  Мартыну  на  рожденiе черную статуэтку  (футболистъ,
ведущiй мячъ), Мартынъ не могъ понять,  почему  въ то  самое мгновенiе, какъ
дядя поставилъ на столъ  эту ненужную вещь, ему представилось съ потрясающей
яркостью далекое, нeжное фалерское утро, и Алла, сходящая по лeстницe. Сразу
послe  обeда  онъ  пошелъ  къ  себe  и  принялся  ждать.   Мыльную  кисточку
Черносвитова  онъ  спряталъ  за зеркало,  -- она почему-то мeшала.  Со двора
доносился звонъ ведеръ, плескъ воды,  гортанная рeчь. На окнe мягко набухала
желтая занавeска, и солнечное  пятно  ширилось  на  полу. Мухи описывали  не
круги,  а какiе-то  параллелепипеды и трапецiи вокругъ штанги лампы, изрeдка
на нее садясь. Мартынъ волновался нестерпимо. Онъ снялъ пиджакъ и воротникъ,
легъ  навзничь на  кушетку, слушалъ,  какъ бухаетъ сердце.  Когда  раздались
быстрые {47} шаги и стукъ въ дверь,  у него что-то сорвалось  подъ ложечкой.
"Видишь, цeлая пачка", --  сказала Алла воровскимъ шопотомъ, но Мартыну было
не до  стиховъ. "Какой дикiй, Боже мой, какой дикiй", -- глухо приговаривала
она, незамeтно ему помогая. Мартынъ торопился, настигалъ счастье, настигъ, и
она, покрывая ему ротъ ладонью, бормотала: "Тише, тише... сосeди..."
     "Это по  крайней  мeрe вещица,  которая останется  у  тебя навсегда, --
яснымъ голосомъ сказалъ дядя  Генрихъ и слегка откинулся, откровенно любуясь
статуэткой. -- Въ семнадцать лeтъ человeкъ уже долженъ  думать объ украшенiи
своего  будущаго кабинета, и, разъ ты любишь англiйскiя игры..." "Прелесть",
--  сказалъ Мартынъ, не желая дядю  обидeть, и потрогалъ неподвижный шаръ  у
носка футболиста.
     Домъ былъ  деревянный,  кругомъ росли густыя ели, туманъ скрывалъ горы;
жаркая желтая  Грецiя осталась дeйствительно очень  далеко. Но какъ живо еще
было  ощущенiе того гордаго, праздничнаго дня:  у меня есть любовница! Какой
заговорщическiй видъ  былъ потомъ  вечеромъ  у синей кушетки! Ложась  спать,
Черносвитовъ все такъ же скребъ  лопатки,  принималъ  усталыя  позы,  потомъ
скрипeлъ  въ   темнотe,  просилъ  не  тяжелить  воздуха,  наконецъ  храпeлъ,
посвистывая носомъ, и  Мартынъ  думалъ:  ахъ,  если бъ онъ  зналъ...  И вотъ
однажды,  когда  мужу полагалось быть въ  городe,  а  въ  его  и  Мартыновой
комнатe, на кушеткe, Алла уже  поправляла платье, успeвъ "заглянуть въ рай",
какъ она  выражалась, межъ тeмъ, какъ  Мартынъ,  вспотeвшiй и  растрепанный,
искалъ запонку, оброненную въ  томъ же раю,  -- вдругъ, сильно толкнувъ {48}
дверь,  вошелъ  Черносвитовъ и  сказалъ: "Ишь ты  гдe, матушка.  Я, конечно,
забылъ  захватить съ собой  письмо Спиридонова.  Хорошенькое было бы  дeло".
Алла провела ладонью по смятой юбкe  и спросила, наморщивъ лобъ: "А  онъ уже
далъ  свою  подпись?" "Этотъ  старый скотъ Бернштейнъ  все  воду  возитъ, --
сказалъ Черносвитовъ, роясь  въ чемоданe. -- Если  они  желаютъ  задерживать
деньги, то пусть сами, скоты, выкручиваются". "Главное, -- сказала  Алла, --
не забудь объ отсрочкe. Ну что, нашелъ?" -- "На катерe къ чертовой матери --
бормоталъ Черносвитовъ, перебирая какiе-то конверты. -- Оно  должно быть. Не
могло жъ оно запропаститься въ самомъ дeлe". "Если оно пропало, тогда вообще
все пошло прахомъ", -- сказала она недовольно. "Тянутъ, тянутъ, -- бормоталъ
Черносвитовъ, -- вотъ и возись съ ними.  Опупeть можно. Я буду  очень  радъ,
если Спиридоновъ откажется". --  "Да  ты  не  волнуйся такъ,  найдется",  --
сказала Алла,  но видимо  и сама  была  встревожена. --  "Есть, слава  Тебe,
Господи!"  --  воскликнулъ  Черносвитовъ и  скользнулъ глазами по найденному
листку, при чемъ отъ вниманiя челюсть у него отвисла. -- "Не забудь  сказать
объ  отсрочкe", -- напомнила ему Алла. "Добже",  --  сказалъ Черносвитовъ  и
поспeшно вышелъ.
     Этотъ  дeловой разговоръ привелъ  Мартына  въ нeкоторое  недоумeнiе. Ни
мужъ, ни  жена не притворялись, -- они дeйствительно совершенно забыли о его
присутствiи, погрузившись  въ свои заботы. Алла, однако, сразу  вернулась къ
прежнему настроенiю,  посмeялась,  что  въ  Грецiи  такiя  скверныя  дверныя
задвижки -- сами выскакиваютъ,  -- а  на тревожный  вопросъ  Мартына  пожала
плечами: {49}  "Ахъ, я увeряю тебя, онъ  ничего не замeтилъ".  Ночью Мартынъ
долго  не могъ  уснуть  и  все  съ  тeмъ  же недоумeнiемъ  прислушивался  къ
самодовольному  храпу. Когда, черезъ  три дня, онъ съ  матерью  отплывалъ въ
Марсель,  Черносвитовы прieхали  провожать въ Пирей: они стояли на пристани,
держась подруку, и Алла  улыбалась  и  махала  мимозовой  вeткой.  Наканунe,
впрочемъ, она всплакнула.

        X.

     На   нее,   на  эту  заглавную  картинку,  оказавшуюся   послe   снятiя
полупрозрачнаго   листка,  грубоватой,   подчеркнуто  яркой,  Мартынъ  снова
опустилъ дымку, сквозь которую краски прiобрeтали таинственную прелесть.
     И  на  большомъ  трансатлантическомъ  пароходe,  гдe  все  было  чисто,
отшлифованно,  просторно,  гдe былъ магазинъ  туалетныхъ  вещей, и  выставка
картинъ, и  аптека, и парикмахерская, и гдe  по вечерамъ танцовали на палубe
тустэпъ  и  фокстротъ, --  онъ съ восторженной  грустью думалъ  о той  милой
женщинe, о ея нeжной, слегка  впалой груди и ясныхъ  глазахъ, и о томъ, какъ
непрочно похрустывала  она въ его  объятiяхъ, приговаривая: "Ай,  сломаешь".
Межъ тeмъ, близка была  Африка, на  горизонтe  съ  сeвера  появилась лиловая
черта Сицилiи, а затeмъ пароходъ скользнулъ между  Корсикой  и  Сардинiей, и всe эти узоры знойной суши,  которая была гдe-то кругомъ, гдe-то близко, но
проходила невидимкой, плeняли Мартына своимъ безплотнымъ присутствiемъ. А по
пути изъ Марселя въ Швейцарiю {50} онъ какъ будто узналъ любимые ночные огни
на холмахъ, --  и  хотя  это не былъ уже train de luxe, а простой курьерскiй
поeздъ,  тряскiй, темный, грязный  отъ угольной пыли,  волшебство было тутъ,
какъ тутъ: эти огни и  вопли  во мракe... По  дорогe,  въ автомобилe,  между
Лозанной  и дядинымъ  домомъ, расположеннымъ повыше въ горахъ, Мартынъ, сидя
рядомъ  съ  шоферомъ,  изрeдка съ улыбкой поворачивался къ  матери  и  дядe,
которые  оба  были въ большихъ автомобильныхъ  очкахъ и одинаково держали на
животахъ руки.  Генрихъ Эдельвейсъ  остался  холостъ, носилъ толстые  усы, и
нeкоторыя его интонацiи да манера возиться съ зубочисткой или ковырялкой для
ногтей напоминали Мартыну отца. При встрeчe съ Софьей Дмитрiевной на вокзалe
въ  Лозаннe, дядя  Генрихъ  разрыдался, рукой прикрылъ лицо, но  погодя,  въ
ресторанe, успокоился и на  своемъ пышноватомъ французскомъ языкe заговорилъ
о Россiи,  о своихъ прежнихъ поeздкахъ туда. "Какъ  хорошо,  --  сказалъ онъ
Софьe Дмитрiевнe, --  какъ  хорошо,  что  твои родители  не дожили  до  этой
страшной революцiи. Я помню  превосходно старую княгиню, ея бeлые  волосы...
Какъ она любила бeднаго, бeднаго Сержа", -- и при воспоминанiи о двоюродномъ
братe  у Генриха Эдельвейса опять  налились глаза голубой  слезой.  "Да, моя
мать его любила, это правда, -- сказала  Софья Дмитрiевна, -- но  она вообще
всeхъ и все любила. А  ты  мнe  скажи, какъ ты находишь  Мартына", -- быстро
продолжала она, пытаясь отвлечь Генриха отъ печальныхъ темъ, принимавшихъ въ
его  пушистыхъ  устахъ  оттeнокъ  нестерпимой   сентиментальности,  "Похожъ,
похожъ, -- закивалъ  Генрихъ.  --  Тотъ  же  большой  {51}  лобъ, прекрасные
зубы..." "Но, правда, онъ возмужалъ? --  поспeшно перебила Софья Дмитрiевна.
--  И, знаешь, у него уже были увлеченiя, страсти". Дядя Генрихъ перешелъ на
политическiя  темы. "Эта  революцiя,  --  спросилъ онъ реторически, --  какъ
долго  она можетъ длиться? Да, этого никто  не  знаетъ. Бeдная и  прекрасная
Россiя  гибнетъ.   Можетъ  быть  твердая  рука  диктатора   положитъ  конецъ
эксцессамъ. Но многiя  прекрасныя вещи, ваши земли, ваши опустошенныя земли,
вашъ деревенскiй  домъ,  сожженный сволочью, -- всему этому слeдуетъ сказать
прощай". "Сколько  стоятъ  лыжи?"  --  спросилъ Мартынъ.  "Не  знаю,  --  со
вздохомъ  отвeтилъ  дядя  Генрихъ.   --  Я  никогда  не   развлекался  этимъ
англiйскимъ спортомъ. И у тебя англiйскiй акцентъ. Это дурно. Мы  перемeнимъ
все это". "Онъ многое перезабылъ, -- вступилась за сына Софья Дмитрiевна. --
Послeднiе годы Mlle Planche уже не давала уроковъ". "Умерла, -- съ чувствомъ
сказалъ дядя  Генрихъ. --  Еще  одна смерть". "Да нeтъ, -- улыбнулась  Софья
Дмитрiевна. -- Откуда ты взялъ? Она вышла замужъ  за финна и спокойно живетъ
въ  Выборгe". "Во всякомъ  случаe все это  очень  грустно,  -- сказалъ  дядя
Генрихъ. -- Я такъ желалъ, чтобы когда-нибудь Сержъ  съ вами  прieхалъ сюда.
Но никогда не имeешь  того, о  чемъ мечтаешь,  и Богъ  одинъ  знаетъ  судьбу
людей. Если вы утолили  голодъ  и  навeрное больше ничего не  хотите, можемъ
отправиться въ путь".
     Дорога была  свeтлая, излучистая; справа поднималась скалистая стeна съ
цвeтущими  колючими  кустами въ трещинахъ, слeва былъ  обрывъ,  долина,  гдe
серповидной  пeной, уступами, бeжала вода; затeмъ появились черныя {52} ели,
онe  стояли тeснымъ строемъ  то на одномъ склонe,  то на  другомъ;  окрестъ,
незамeтно  передвигаясь,  высились  зеленоватыя, въ  снeговыхъ проплeшинахъ,
горы,  изъ-за  плечъ  этихъ горъ смотрeли другiя, посeрeе, а совсeмъ вдалекe
поднимались  горы  лиловатой   гуашевой  бeлизны,  и   эти  были  совершенно
неподвижны, и  небо  надъ  ними  словно выцвeло  по сравненiю съ ярко-синими
просвeтами между верхушками черныхъ  елей, подъ которыми катился автомобиль.
Вдругъ, съ непривычнымъ  еще  чувствомъ,  Мартынъ  вспомнилъ густую,  еловую
опушку  русскаго парка сквозь  синее ромбовидное стекло  на  верандe,  --  а
когда, разминая слегка звенящiя ноги, съ  прозрачнымъ гудомъ въ головe,  онъ
вышелъ  изъ  автомобиля,  его  поразилъ   запахъ  земли  и  тающаго   снeга,
шероховатый  свeжiй  запахъ,  и  еловая красота  дядинаго  дома. Стоялъ  онъ
особнякомъ въ полуверстe отъ деревни,  и съ верхняго балкона былъ  одинъ изъ
тeхъ дивныхъ видовъ, которые прямо пугаютъ своимъ воздушнымъ совершенствомъ,
а въ чистенькой уборной, гдe пахло смолой, густо синeло въ  оконце опять это
весеннее  дачное  небо, и кругомъ,  въ  саду съ  голыми черными  клумбами  и
цвeтущими яблонями въ глубинe, въ еловомъ бору, сразу за садомъ, и на мягкой
дорогe, ведущей въ деревню, была прохладная, веселая, что-то знающая тишина,
и голова слегка кружилась, не то отъ этой тишины, не то  отъ запаховъ, не то
отъ новой, блаженной косности послe трехчасовой eзды.
     Въ  этомъ  домe Мартынъ прожилъ до поздней  осени.  Предполагалось, что
зимой онъ поступитъ въ женевскiй университетъ; однако, послe живой переписки
съ друзьями въ  Англiи,  Софья Дмитрiевна опредeлила  его въ Кембриджъ. {53}
Дядя Генрихъ не сразу  съ этимъ примирился,  -- онъ англичанъ недолюбливалъ,
холодный  коварный народъ.  Зато  мысль объ  издержкахъ, которыхъ потребуетъ
знаменитый  университетъ  не  только  его  не  огорчала,  а  напротивъ  была
соблазнительна. Любя экономить по мелочамъ, въ лeвой рукe зажимая грошъ, онъ
правой  охотно выписывалъ  крупные чеки, --  особенно, когда расходъ являлся
почетнымъ. Иногда онъ трогательно игралъ самодура, хряпалъ ладонью по столу,
раздувалъ усы и кричалъ: "Если я это  дeлаю, то потому, что мнe  прiятно!" И
Софья Дмитрiевна со  вздохомъ натягивала на  кисть новые часики-браслетъ изъ
Женевы,  а  Генрихъ,  размякнувъ,  лeзъ  въ  карманъ, вытягивалъ  объемистый
платокъ съ голубой каемкой, встряхивалъ его,  и,  скрывая  набeжавшiя слезы,
трубилъ разъ, трубилъ два, затeмъ приглаживалъ усы -- вправо и влeво.
     Съ наступленiемъ лeта  погнали крестами  мeченныхъ  овецъ еще  выше  въ
горы.  Неизвeстно  откуда, съ  какой  стороны,  начиналъ доноситься журчащiй
металлическiй  звонъ, плылъ, обволакивалъ,  вызывалъ  у  слушателя  странную
щекотку во  рту,  и вотъ, въ  облакe пыли, сeрой, курчавой густыней, лились,
мягко толкаясь, овечьи спины въ перемeнчивой и подвижной тeснотe, и влажный,
полый, услаждающiй всe чувства звонъ колокольцевъ  все росъ, наливался, такъ
таинственно,  словно звучала самая пыль, клубящаяся  надъ овцами; порою одна
выбивалась  изъ  стада,  пробeгала  трусцой,  и  лохматая  собака  молча  ее
оттeсняла  въ  стадо,  и  сзади  шелъ, мягко ступая,  пастухъ,  --  и  звонъ
колокольцевъ чуть мeнялся въ  тембрe, становился опять глуше, тише, но долго
еще  стоялъ въ воздухe, {54} вмeстe съ летучей пылью. "Ахъ, какъ славно", --
шепталъ про  себя  Мартынъ, дослушавъ  звонъ  до  конца,  и продолжалъ путь,
любимую  свою  прогулку,  начинавшуюся деревенской  дорогой и  тропинками въ
еловой  глуши.  Боръ  внезапно  рeдeлъ,   появлялись   крутые  сочные  луга,
каменистая  стежка  спускалась  между  живыхъ  изгородей;  иногда  навстрeчу
поднималась корова  съ мокрой розовой мордой,  останавливалась,  похлестывая
хвостомъ,  и,  качнувъ  головой вбокъ,  проходила,  и  слeдомъ  за  ней  шла
проворная  старушка  съ  дубинкой  и  кидала  на  Мартына недоброжелательный
взглядъ. А ниже, за тополями  и кленами, бeлeла большая  гостиница,  хозяинъ
которой былъ въ отдаленномъ родствe съ Эдельвейсомъ.
     За это лeто Мартынъ  еще  больше окрeпъ,  увеличился  размахъ  плечъ, и
голосъ  прiобрeлъ  ровный  и  низкiй звукъ.  Межъ тeмъ на душe  у  него было
сумбурно,  и чувство, несовсeмъ понятное, возбуждали такiя вещи, какъ дачная
прохлада въ комнатахъ, столь  отчетливая послe наружной жары, толстый шмель,
съ обиженнымъ жудомъ  стучащiй по потолку, еловыя  лапы на синевe неба,  или
крeпкiй коричневый боровикъ, найденный на опушкe. Будущая поeздка въ  Англiю
волновала  и  радовала  его. Воспоминанiе  объ  Аллe Черносвитовой  достигло
окончательнаго совершенства,  и онъ себe говорилъ,  что  недостаточно цeнилъ
фалерское счастье. Жажда, которую та, утоляя,  только обострила, такъ мучила
его  въ эти  горные лeтнiе  дни, что по  ночамъ онъ долго  не могъ забыться,
представляя себe, среди  многихъ  приключенiй, всeхъ  тeхъ  женщинъ, которыя
ждутъ  его   въ   свeтающихъ  городахъ,  и,   случалось,   повторялъ  вслухъ
какое-нибудь женское имя -- Изабелла, {55} Нина, Маргарита, -- еще холодное,
нежилое  имя, пустой  гулкiй  домъ,  куда  медлитъ вселиться  хозяйка, --  и
гадалъ,  какое  изъ  этихъ именъ  станетъ  вдругъ  живымъ,  столь  живымъ  и
естественнымъ,  что   уже  никогда   нельзя  будетъ   произнести   его  такъ
таинственно,  какъ  сейчасъ. А  по  утрамъ приходила  изъ деревни  пособлять
старой горничной племянница ея Марiя, семнадцатилeтняя дeвочка, очень  тихая
и миловидная,  съ  темно-розовыми щеками и туго  закрученными вокругъ головы
желтыми косами. Бывало такъ, что Мартынъ въ саду, а  она вдругъ распахиваетъ
верхнее окошко  и,  отряхнувъ тряпку,  замираетъ,  глядя,  быть  можетъ,  на
овальныя тeни облаковъ, скользящiя по склонамъ горъ; затeмъ проводитъ тыломъ
руки  по  виску  и  медленно отворачивается. Мартынъ поднимался  въ комнаты,
опредeлялъ по  сквознякамъ, гдe происходитъ уборка,  и среди  блеска мокрыхъ
половицъ Марiя, задумавшись, стояла на колeняхъ:  онъ видeлъ ее со спины, ея
черные шерстяные  чулки  и зеленое,  въ  горошинку,  платье.  Она никогда не
смотрeла  на  Мартына, только разъ -- и  это было событiе -- проходя мимо съ
пустымъ  ведромъ,  неопредeленно  и  нeжно  улыбнулась,  однако  не  ему,  а
цыплятамъ.  Онъ  упорно давалъ себe  обeтъ заговорить съ  ней, да потихоньку
обнять,  но однажды,  послe  ея ухода,  Софья  Дмитрiевна  потянула  носомъ,
поморщилась  и поспeшно  открыла всe окна,  -- и  Мартынъ  проникся къ Марiи
досадливымъ отвращенiемъ и только  очень  постепенно, по мeрe  ея слeдующихъ
далекихъ появленiй, -- въ раскрывшемся  окнe, или  въ  просвeтe листвы близъ
колодца, -- опять началъ поддаваться очарованiю, но уже боялся приблизиться.
Такъ  что-то  счастливое,  томное,  {56}  его издалека  заманивало,  но было
обращено не  къ нему. Какъ то разъ, забравшись  высоко  въ горы, онъ сeлъ съ
ногами на большой  лобатый камень,  и снизу, вьющейся тропой, прошло  стадо,
музыкально и грустно булькая, а затeмъ двое, оборванный, веселый  мужчина  и
дeвушка,  которая, все посмeиваясь, вязала на  ходу  чулокъ. Они  прошли, не
взглянувъ  на Мартына, словно былъ  онъ безплотенъ, и онъ  долго слeдилъ  за
ними: мужчина, не мeняя шага, перекинулъ руку черезъ плечо спутницы, и по ея
затылку видно было, что  она все вяжетъ,  вяжетъ,  неторопливо спускаясь  въ
другую  долину.  А   не  то  около  теннисной  площадки  передъ   гостиницей
появлялись, крича,  бeлeясь  платьями и  отмахиваясь  ракетами отъ  оводовъ,
барышни съ  голыми  руками, но, какъ  только онe  начинали  играть --  какая
топорность,  какая  безпомощность,  --  тeмъ  болeе, что самъ Мартынъ игралъ
превосходно,  разбивалъ въ лоскъ любого  молодого аргентинца изъ  гостиницы,
ибо  сызмала  усвоилъ  ладъ,  необходимый  для  наслажденiя  природой  шара,
согласованность  всeхъ  членовъ,  такъ  что  каждый  ударъ  по бeлому  мячу,
начинаясь съ дугового налета,  еще  длится  послe  звучной вспышки ракетныхъ
струнъ, проходя по  мышцамъ руки  до самаго плеча,  какъ бы замыкая  плавный
кругъ, изъ котораго такъ же плавно родится слeдующiй. Въ жаркiй августовскiй
день возникъ на площадкe профессiональный игрокъ, Бобъ  Китсонъ изъ Ниццы, и
предложилъ Мартыну партiю. Знакомая глупая дрожь -- отместка слишкомъ живого
воображенiя. Все же Мартынъ началъ хорошо,  то прихлопывая мячъ  на излетъ у
самой сeтки, то съ  задней черты мощно лупя въ  отдаленнeйшiй уголъ. Кругомъ
стояли {57}  и смотрeли, -- это было  прiятно.  Горeло  лицо,  и  до безумiя
хотeлось пить. Подавая, обрушиваясь на  мячъ и  сразу превращая наклонъ тeла
въ  быстрый пробeгъ къ  сeткe, Мартынъ собирался взять  рeшительную игру. Но
профессiоналъ, долговязый, хладнокровный юноша  въ очкахъ, игравшiй точно съ
лeнцой, вдругъ проснулся и пятью молнiевидными  ударами сравнялъ  положенiе.
Мартынъ  почувствовалъ   усталость  и  безпокойство.  Солнце  --  въ  глаза.
Вылeзаетъ изъ-подъ пояса рубашка. Если Китсонъ возьметъ этотъ пунктъ, -- все
кончено.  Тотъ,  изъ  неудобнаго  угла,  далъ  свeчку,  и  Мартынъ,  отбeгая
кэкъ-уокомъ,  приготовился  мячъ убить.  Пока  онъ  низвергалъ  ракету,  ему
мгновенно  померещился проигрышъ,  злорадство обычныхъ его партнеровъ.  Увы,
мячъ  тупо  плюхнулъ въ  сeтку.  "Не повезло", --  бодро сказалъ  Китсонъ, и
Мартынъ осклабился, героически преодолeвая досаду.
© Copyright HTML Gatchina3000, 2004.